In 1950 the young engineer was assigned to a secret design bureau, SKB-245, and joined the laboratory of Bashir Rameev, a founding father of Soviet computing. There she helped build one of the USSR's first electronic digital computers, the «Strela» («Arrow»), personally designing its multiply-and-divide unit, a five-metre rack of two and a half thousand vacuum tubes. In 1953 the Strela won the Stalin Prize, edging out Lebedev's BESM. She worked amid absurd secrecy (a numbered notebook locked away each night, a soldier at the door), lived through the 1953 order to dismiss every Jewish employee, and was adjusting the machine's mock-up on the very day Stalin died.
В марте пятидесятого года я пришла в отдел кадров МЭИ за направлением. А мне дают направление в какое-то СКБ-245, которое никто не знает и о котором никто не слышал. Да ещё на должность лаборанта. Но я как-то против всего этого не стала возражать. Взяла направление и пошла. И как же мне тогда повезло! Я и не предполагала. Во-первых, я попала в лабораторию Башира Искандаровича Рамеева. Всё, что он мне дал за эти годы, осталось у меня на всю жизнь.
И, наконец, самое главное, работа. Мы создавали одну из первых в стране цифровых электронных вычислительных машин. Она называлась СТРЕЛА. Рамеев давал идею, а затем разрабатывали мы всё сами. Наш третий отдел занимался разработкой машины. Я разрабатывала устройство умножения-деления.
Тогда шла борьба между Базилевским и Рамеевым. Базилевский считал, что машину нужно делать на реле, а Рамеев доказывал, что на лампах. Однажды я присутствовала на совещании в кабинете Лесечко. Лесечко говорил:
И Рамеев доказал. Машину СТРЕЛА мы делали на лампах. Как сейчас стою перед стойкой, на которой две с половиной тысячи ламп, и держу в руках П6, сантиметров десять высотой. Стойка с устройством умножения-деления была длиной метров пять, да высотой два с половиной, а то и три.
Подготовили материалы для сдачи. Рамеев говорит мне: «Евгения Тихоновна, подпишите за ведущего». Я говорю: «Я не могу за ведущего, я же лаборант». «Как лаборант?!» Он вон из лаборатории. Не знаю, куда он бегал, только с этого дня стала я старшим инженером. Тут мы с Алёшей и с бабушкой зажили на широкую ногу.
Одна вещь в СКБ-245 меня давила все пять лет. На входе солдат. В рабочее время, без бумаги, подписанной начальством, не войти, не выйти. Случись что дома с сыном, с мамой, мужик на выходе не выпустит. А ведь мы работали и вечерами, и в воскресенье. У каждого был свой «чемодан», хранившийся в 1-м отделе. В чемодане тетрадь, страницы пронумерованы и прошиты. Приходишь на работу, берёшь чемодан. Уходишь на обед, сдаёшь чемодан. Меня оформляли по категории «совершенно секретно», а значит, пять лет невыездная. Еду вечером в метро, и тут начинается: осциллограф выключила? Чемодан сдала? О господи, не помню!
В мае 1952 года чертежи были переданы на завод. А в апреле 1953 года первый экземпляр машины был готов к отладке. Работающий экземпляр предъявили комиссии по Сталинским премиям. Одновременно Лебедевым была выдвинута машина БЭСМ. Премию дали СКБ-245: СТРЕЛА оказалась лучше подготовлена к промышленному выпуску. В СКБ острили, что СТРЕЛА дешевле из-за невыплаченных нам сверхурочных.
В день смерти Сталина я работала в СКБ-245. Был обычный рабочий день. Я кончила вносить исправления в макет «Стрелы», слезла со стремянки и села за свой стол. Все тихо. И тут кто-то вбегает в комнату и кричит:
И опять тишина, но уже другая. Я продолжала вносить изменения в схемы «Стрелы». Потом были похороны. Шли сотни тысяч людей. Толпы сливались, люди давили друг друга. На следующий день пришёл Лев и рассказал, что погиб его племянник, Рома. Роме было шестнадцать лет. Учительница повела их прощаться со Сталиным. Домой Рома не вернулся. У него была раздавлена грудная клетка. А мы продолжали разрабатывать вычислительную машину «Стрела».
К моменту выдачи премии я уже ушла в аспирантуру МЭИ и навсегда рассталась со своим любимым предприятием под названием СКБ-245. Но, читая лекции по импульсной технике, я всегда пользовалась методами, разработанными при расчёте схем машины СТРЕЛА, и в первую очередь вспоминала Башира Искандаровича.