Genia's family moved into Moscow's notorious House on the Embankment in 1931, when she was four. Her father, Tikhon Yurkin, was a People's Commissar; the family lived among the Soviet elite in the very years the Terror emptied the building apartment by apartment. This chapter, in her own voice, holds the tenderness (the shepherd dog Ziger, her father hiding under the ceiling during a game of hide-and-seek) beside the horror (neighbours led away in the night, the porter Frolov who was made to witness the arrests). In 1938 her father was dismissed, denounced by Beria as an American spy; the family slept dressed, waiting. He survived, reborn as the director of a state farm, and in 1941 the war sent them into evacuation to Omsk.
Ниже приведён полный текст воспоминаний Евгении Тихоновны.
В некотором царстве, в некотором государстве, давным-давно стоял серый дом на набережной. И он действительно был серый. В нём жили души других людей. Там было много хороших и даже замечательных людей. И много плохих людей. Жили эти люди очень хорошо и очень плохо. Хорошо, потому что им было ради чего жить. А плохо потому, что они чувствовали саморазрушаемость всего вокруг, понимали, что каждый из них, а самое главное каждый из их близких, мог в любой момент исчезнуть. Куда? Почему? Этого никто из них не знал. Обычно это происходило без права переписки.
Мои родители переехали в этот дом с улицы Спиридоновка в 31-м году. Мне, думаю, было четыре, может быть пять лет. Первое воспоминание — коридор, какие-то люди, мама. Детский сад. Я забилась за дверь и не желала из-за неё выходить. Мама не стала настаивать. В детский сад я так никогда и не ходила. И вообще в этом доме было всё: поликлиника, прачечная, магазин продуктовый, магазин промтоварный и, наконец, небезызвестный кинотеатр «Ударник». Название-то какое. Только сейчас вникла в его смысл.
Не помню, чтобы родители ссорились. Отец вообще не наказывал. Хорошо запомнила, как однажды отец играл с нами в прятки. Была его очередь прятаться. Мы с сестрой ищем, ищем, найти не можем. Искали минут десять. Так и не нашли. А он спрятался в уборной. Потолки высокие, три с половиной метра. Он уперся ногами в выступ, руками в сливной бак. Висит под потолком. Как он там выдержал эти десять минут, не знаю, но всем было весело. Вообще с ним всегда было хорошо. Я очень любила отца. Он меня тоже.
Отцу в подарок с Северного Кавказа прислали немецкую овчарку. Звали овчарку Зигер. Мне было лет пять. Так случилось, что все ушли из дома, и я в большой квартире осталась одна. Стало страшно. Я заплакала, залезла под кровать к Зигеру, обхватила его шею руками и заснула. Вернулись мама и Аннушка, зовут меня — я не откликаюсь. И Зигера нет. Наконец я проснулась и вылезла из-под кровати. Тогда и Зигер выскочил. Почему он, как всегда, не бросился встречать маму? Очевидно, он боялся разбудить меня.
Жили мы в подъезде №18, 7-й этаж, квартира 355. Мебель в квартире была казённая. Отец сначала был наркомом, потом министром. Отец получал 500 рублей — партмаксимум, установленный Лениным. Мама жаловалась, что беспартийные подчинённые отца получают больше, чем он. Однажды раздался звонок. Вошли какие-то люди и внесли корзину с продуктами. Они сказали, что отцу полагается паёк. Мама отказалась принять продукты без разрешения отца. Продукты унесли. В 1928 году отец ездил в Америку. Привёз какие-то доллары. Мама потом пошла в Торгсин и принесла оттуда мне и сестре по кофточке, красивые, шерстяные.
Учились мы с сестрой в школе №32 — МОПШИК. О школе остались самые хорошие воспоминания. На входе вахтёр. Старший — Фролов. Он жил на первом этаже, в нашем же подъезде. Как-то он сказал маме:
— Всем, Серафима Степановна, хороша моя работа. И квартира, и платят, и всё рядом. Одно плохо. Понятым берут при арестах. Ночью подъезжают машины. Звонок в дверь. Каждый раз одна мысль. К кому? — «Ключи от 333». Теперь ясно к кому. Дверь открывали контрольным ключом. Цепочку перекусывали специальными кусачками. Путь открыт.
— Одевайтесь!
— Может быть, вы всё-таки выйдете?!
— Одевайтесь!!!
А потом мужа в одну машину, жену в другую, а детей в третью.
— А ведь это всё люди, с которыми я общался не день и не два. А годами. Расстрелян.
Однажды к нам приехала Мария Петровна, жена секретаря райкома, с которым дружили родители. Часа два разговаривала с родителями, плакала. Потом ушла. Через время — звонок Фролова: пришла к тебе Мария Петровна, можно ли пропустить? Мама говорит отцу: почему ты её не принял? Она же должна узнать, где её муж. Ты же знаешь, что он невиновен.
— Узнал. Узнал всё. Он вчера расстрелян. Но я не могу… Я не могу ей это сказать!
Зимой к нам приехал дядя Витя, младший из маминых братьев. Он любил ребятишек и всегда с нами играл. Я запомнила, как мы сидим на полу, прислонясь спинами к батарее, и поём: «Наш паровоз, вперёд лети…». Витя уехал, а весной приехала его жена и сказала, что он арестован. Как «враг народа» он получил пятнадцать лет. Хождения по инстанциям продолжались три года. Дело пересмотрели — по новому решению ему полагалось два года «за халатность», а прошло уже три. Но дядя Витя так и не вернулся. Его не нашли ни в списках мёртвых, ни в списках живых. Позже мы узнали, что арест был по доносу его непосредственного начальника.
Что было замечательно — летом нам всегда было куда уехать из города. Первая дача была под Подольском, в Дубровицах, на высоком берегу реки Десны. Там стояла знаменитая Дубровицкая церковь. Наш Зигер приглядел собачку при столовой техникума, и оказалась она от него со щенками — целых тринадцать. Мы на кухне ставили две огромные сковородки с молоком и хлебом. Вторая дача была под Звенигородом — двухэтажный дом, бильярдная, теннисный корт. Там я научилась играть на бильярде, часами. Досталась эта дача отцу «в наследство» от предыдущего, «освобождённого от должности» министра.
Вечером мы укладывались спать, а мама выходила на угловой балкон и часами ждала. Чьи фары появятся в парке? Отец на своём линкольне с шофёром Егоровым — или чужие люди за нами, а отец уже там.
В 38-м году отца освободили от должности министра. Слово-то какое двусмысленное — «освободили». У отца в кабинете стояло два телефона: обычный и вертушка. Звонки непрерывно. А тут всё замолчало в одночасье. Отец позвал нас в столовую, посадил за стол и сказал:
Родители ложились спать одетыми. По крайней мере, не придётся при них одеваться. Все лежали и слушали, на какой этаж идёт лифт. В подъезде из двадцати квартир не были опечатаны только три — наша и ещё две. Наше ожидание продолжалось несколько месяцев. Всё это время отец лежал на диване. Телефоны молчат, отец лежит. И… звонок. Звонил секретарь крайкома: не согласитесь ли быть директором винодельческого совхоза? Отец тут же дал согласие и в тот же день отправился покупать книги — по выращиванию винограда, по виноделию. Книги на столе, на диване, на полу. Он читал, читал и читал. Но не разрешили — близко к границе.
Наконец отца направили директором в подмосковный совхоз «1 Мая». Совхоз был убыточным, а через два года стал давать миллионные прибыли. Пруд очистил, запустил карпов. С помощью старых труб подвёл воду к полям лука. А в начале войны вообще всех удивил: поменял весь парк новых грузовых машин на старые, газогенераторные, что топятся чурками. «Юркин с ума сошёл?» А через пару месяцев машины, работавшие на бензине, были мобилизованы на фронт. С полным автопарком остался только Юркин. Весь район ходил к нему кланяться.
За два года отец построил несколько добротных домов. В одном из них мы жили летом. Там нас и застала война. В сентябре в Омск эвакуировалось Министерство совхозов. Мама отправила меня и Нору с тётей Валей. Позже к нам приехали мама и Ляля. Так закончилось детство в сером доме на набережной, и началась другая жизнь.