The family's wartime evacuation to Omsk. As relatives arrived, ten people had to live on four bread ration cards, about 160 grams a head, and would not have survived without Vladimir Stolpnik, who brought a sack of potatoes. Their promised room turned out to be a patched-up shed whose hollow walls could not hold heat.
На маму, Нору, Лялю и меня выдавали хлебные карточки. Мама работала, мы учились. По одной карточке полагалось четыреста граммов хлеба в день. Но к нам приехали тётя Тоня с Жорой, тётя Ксения с Ритой, Жанной и Аркадием. Они не учились и не работали. И мы жили десять человек на четыре карточки, то есть по 160 граммов на человека.
Мы бы не выжили, но нам помог Владимир Петрович Столпник. Он привёз нам мешок картошки, а весной тётю Ксению с ребятами устроил работать в колхоз.
Поселили нас в небольшом домике во дворе. Комната большая, светлая, стены толстые, печка. Нам понравилось. Но как мы ошиблись! Оказалось, что это подремонтированный сарай. Стены толстые, но пустые. Протопить комнату было невозможно. Плита у печки раскалялась докрасна, а в комнате температура оставалась минусовая. Вода в ведре около окна замерзала.
At sixteen, a gold-medal school-leaver bound for the Energy Institute, she is sent for a health certificate and diagnosed instead with tuberculosis. Her father gets her a sanatorium pass and puts her on the train. It is her first journey alone, ending at dawn in an empty field before she finds the bus to Kiritsy, a former glass-baron's lavish estate.
Для поступления в институт нужна была справка о состоянии здоровья. Пришла в поликлинику. Там меня послали на рентген, рентгенолог посмотрел мои снимки и говорит: «Тебе нужно не в Энергетический институт идти, а в туберкулёзный». Справку не дал. Отец достал путёвку в санаторий Кирицы. Купил мне билет на поезд. Отвёз на вокзал. Посадил в вагон.
Мне тогда было шестнадцать. Это была моя первая самостоятельная поездка. Поезд остановился. Я вылезла. Передо мной поле до самого горизонта. Никого и ничего. «Так! А куда дальше?» Но тут поезд ушёл, и оказалось, что вокзал с другой стороны, и что ещё сошли пять человек, и что они тоже в санаторий Кирицы, и что сейчас будет автобус.
Санаторий размещался в имении бывшего стекольного барона. Здание роскошное, парк вокруг ещё лучше. На центральной лестнице окно, точнее не окно, а стеклянная стена. Такой величины стекло я ни до, ни после не видела.
In the Kiritsy sanatorium, at sixteen, she meets her first love. He is already ill; over three years his voice fades to a whisper, and in August 1945 he dies. From that severing at nineteen she draws the creed she lived by. From him she kept a son, Alyosha, whom she loved more than life.
Мы познакомились, когда мне было шестнадцать. Шёл 1943 год. У него обострение, и я за ним. А в Высокие горы он попал уже один. Попал и не вернулся. Наша общая жизнь уложилась в три года. В сорок пятом он ушёл. Август. К этому времени он уже говорил шёпотом, были поражены голосовые связки. «Не целуй меня так! Их у меня без счёта». «Все мои!»
Отпевали его в Филипьевской церкви, что стоит в арбатских переулках. Потом я ничего не помню. Его стали опускать. Я поняла, что не смогу не кричать в голос. И я бросилась бежать. Я та ушла с ним.
Но от него у меня остался сын! Сын, которого я всегда любила больше жизни. Мне даже кажется, что при рождении он от меня не отделился. Точнее, он-то отделился, стал жить самостоятельной сильной жизнью. Я не отделилась.
Мне шестьдесят шесть. Но у меня нет ощущения, что я в конце жизни. У меня есть ощущение, что я буду жить вечно. Думаю, это ощущение есть у всех.
A rented country idyll: orchard and cucumber beds, ping-pong, fresh milk, and forest mushroom-hauls, set against the grind of carrying every provision from Moscow by crowded train and truck. The chapter closes on a wistful evening, roses' scent chasing off her memories as a song fades down the road.
В Степаньково было хорошо. Сняли мы половину дома с отдельным входом. Перед домом участок: яблони, сливы, вишни, жасмин, сирень и место для грядки, на которой мы сажали огурцы. Земля была хорошая, и огурцы росли хорошо. Во дворе мы соорудили стол для пинг-понга и с удовольствием играли. У хозяев корова, молока залейся, и молоко хорошее.
Десять минут, и Степаньково, наш дом. Вылезаю. Доехала. Отдаю ребятам сумки. Ложусь на раскладушку. Устраиваю ноги выше головы, упираюсь ими в бревенчатую стену. Прошу пять минут ко мне не подходить. Ну вот, я уже отдохнула после дороги. Можно идти в лес, играть в пинг-понг, ехать на водохранилище. Всё можно!
Мне немного грустно. Мне не хочется спать. Что-то вспоминается. В саду огромный куст весь в цветах, розы. Их аромат отгоняет мои воспоминания. Иду спать. А с дороги ещё долго доносится песня.